Понятие внутренней цензуры, которая была присуща обществу в сталинское время, никуда не исчезла и существует в современном мире. Такое мнение в эфире радио Baltkom высказал известный российский актер, сыгравший главные в роли в сериалах “Исаев” и “Дети Арбата” Даниил Страхов. «Понятие «внутренней цензуры» существует и сейчас, и каждый из нас думает о том, что говорить, что не говорить. Как существовать можно, как нельзя, как удобно, как невыгодно, как спрятаться – как остаться человеком», — сказал Страхов в эфире программы “Встретились, поговорили”.

Актер признался, что его героя в сериале “Дети Арбата” Юрия Шарока, который вступил в ряды НКВД, нельзя рассматривать однозначно. В книге Рыбакова Шарок, без сомнения, отрицательный герой, но в реальной жизни таким людям, как считает актер, было не очень просто. «Но и там, с Андреем Андреевичем Эшпаем (режиссером картины), мы в первую очередь разрабатывали внутреннюю вот эту метафизику человека… не могущего сказать «нет». Ведь по сути… по сути, да, вот так, если говорить грубо, он не совершал плохих поступков, он просто не совершал хороших. Он не совершал верных. И он изо всех сил старался остаться хорошим человеком.

Другое дело, что, если брать, допустим, наши шестнадцать серий, то в них, к сожалению, не вошёл весь Рыбаков, потому что, при всех тех ужасах его какого-то человеческого падения, этого героя, Юрия Шарока, тем не менее, погиб он как герой, и, если бы этого не случилось, то, как знать, во что бы он вырос, и какую пользу этому государству – своей Родине, в конце концов – он бы принёс на этом поприще, будучи разведчиком, тут… Знаете, у каждого из нас в шкафу свои «скелеты». Вот… свой кипяток, свои вещи, за которые нам стыдно. И в этом смысле Рыбаков, да простят мне это слушатели, для меня пример, в общем, такой, достаточно… как сказать, однозначной литературы, скажем так. Не Большой Литературы, потому что там есть «хорошие» и «плохие». Там есть подлецы – и положительные герои. Мы-то как раз с Андреем Андреевичем Эшпаем постарались от этого уйти. Другой вопрос, что поступки сами за себя говорят. И от этого никуда не деться. И это тот груз, скажем так, с которым Юрий Шарок приходит к своей героической смерти”, — сказал Страхов.

Он также встал на защиту героя пьесы “Варшавская мелодия” в которой сыграл роль советского офицера Виктора. «Потому что в этой истории, да – вот ты приходишь на спектакль – восемьдесят процентов зала, это женщины. И, конечно же, они воспринимают это в первую очередь как женскую историю, как историю женской любви, и идентифицируют себя с Гелей. А с Виктором всё по-другому. Потому что все те обиды, все те «недолюбови», все те лишения, которые каждая женская душа испытала в жизни, они все вот на этого Виктора, они все экстраполируются. А ведь, если разбирать по костям сюжет, да… уж если идти в эту историю, то не Виктор отказался от Гели, а Геля отказалась от Виктора. Это она уехала, и не оставила ему адреса. И он не имел возможности приехать к ней эти десять лет, а она имела возможность приехать к нему, и не приехала.

И спустя десять лет, когда эта возможность появилась у Виктора, он приезжает к ней, говорит: «Ну что же ты?! Где ты была эти десять лет, ау?» А время прошло, и – что с каждым из нас за десять лет может произойти? Это же… вот об этом история! Тут никто никого… », — сказал Страхов. По его мнению, “Варшавская мелодия” это история про всех нас. Она не о времени, а о людях. “Ну, в том числе (это отражение), наших лишений, невозможности вернуться в прежнюю реку, той, как сказать… тех жертв, которые мы зачастую приносим, повзрослев, и понимая, что иногда отказаться от чего-то – это в каком-то смысле, большая смелость, чем попробовать что-то вернуть. Хотя ты понимаешь, что уже ничего не вернёшь, потому что жизнь прошла, потому что прошли эти десять лет, потому что ты стал другим, и она стала другой. И всё изменилось. У тебя появились другие обязательства. Ты другой человек, и она другой человек. И вы живёте совершенно разными жизнями. Но в этом смысле эта история настолько умна, что, конечно же, каждый человек, приходя в зрительный зал – и в этом секрет успеха этой пьесы – он там считывает какую-то свою историю. И, основываясь на своём жизненном опыте, говорит: «А! Вот! Вот! Этот Виктор – слабый, что же он от неё отказался?» Хорошо, пусть так. Вот… Но есть и другая правда. И другая, «мужская», история. И когда, предположим – это было несколько раз всего лишь навсего, потому что… когда там, не знаю… жёны приходят с мужьями, да? — понятно, что мужья, как правило, этот спектакль смотрят изначально с «насильственных» позиций. Ну, привели на мелодраму.

Вот, и, когда вдруг в них что-то включается, и они вспоминают свои какие-то вещи, когда они вспоминают свои запрятанные куда-то в дальний угол мужского сознания вещи… И страхи, в том числе. У всех они есть. Вот это для меня самое дорогое. По большому счёту, я так скажу: для меня история «Варшавской мелодии» — это история бесконечного мужества этих людей, которые, конечно, сломались каждый по-своему, каждый по своим причинам. И к этому они приходят в третьем акте. Тут нету ни правых, ни виноватых, тут нет победителей. Они все обречённые, они все поверженные. В третьем акте они абсолютно поверженные люди. И он, и она. И в третьем акте она не поёт, как она пела в первом акте замечательно, как она пела во втором акте прекрасно – а в третьем акте она не способна петь, она уже… кукла», — сказал Страхов.

Источник